Если вы еще не слышали о музыкальном проекте WineSmoke, то самое время восполнить этот пробел. Его основательница — актриса, певица и музыкант Наталья Винокурова. Она рассказала нам о том, как попала на театральную сцену, о работе в условиях пандемии и о том, как решить современному человеку его экзистенциальные проблемы. Да, главное — видеоклипы, они тут тоже есть — внизу, сразу после интервью.

Т.: В каком жанре Вы все-таки выступаете?

Н: До недавнего времени мы не хотели идентифицировать то, что мы делаем. Я могу делать разную музыку, и люблю разную музыку. То, что мы делали изначально, как WineSmoke, это было всем тем багажом, который есть у меня и у моего партнера Саши. И поэтому сложно было ответить однозначно, что это за материал. Потом, когда мы писали этот альбом, я сказала: «Все-таки клёво знать, что делаешь». У меня все спрашивают про жанр, и было бы неплохо что-нибудь отвечать. И мы определились — дримпоп.

Т.: Для не посвященных, что это значит?

Н.: Это вдохновение всеми поп-исполнителями, поп-музыкой. И там не только поп-музыка, там есть мои джазовые ноты, блюзовые. Их можно узнать во многих треках. Там есть этника, там есть немного роковых гитар. Опять же, это большой симбиоз, но мне больше нравится название дримпоп. Это лучшее из поп-музыки, что можно было взять.

Т.: Какой смысл, или какие смыслы, вы вкладываете в свои песни?

Н.: Если говорить о смысле, то это то, с чего начинаются наши песни. Для меня, скажем прямо, на вопрос «Какая проблематика может быть в твоих песнях?», ответ — любовная лирика, отношения между мужчиной и женщиной. То, что мы слышим каждый день из всех утюгов. Но сидеть только в этой проблематике мне как-то скучновато. Наверное, надо найти какие-то новые конфликты и их решения, или просто смотреть шире.

Т.: Вы уже как-то говорили, что Вы в поиске своего персонажа. Что это за персонаж, и какова его концепция?

Н.: Я бы не хотела говорить об этом. Потому что любое моё объяснение на словах будет скучным, нежели вы увидите клип. Образ должен цеплять зрительское воображение. То, что я в него вложила, должно дико нравиться. И если я скажу, это будет из серии «Что ты подаришь мне на Новый год? Да, вот, пижаму». Я могу понять, что пижама может быть разной… Но в клипе заложено много такого космического, чтобы зритель, слушатель сам мог понять, что там такого. Мы добивались, чтобы была кликабельность обложки. Чтобы было нетипично, что-то должно цеплять.

Т.: Так ли важно сейчас иметь яркий образ? Ведь артисты той эпохи — блюзовые артисты — не строили его, но притом друг от друга очень сильно отличались.

Н.: Это была та эпоха. И законы музыкального мира были другими, и запрос зрителя. Очень тяжело сравнивать — там была совсем другая актуальность. 

Сегодня моя задача — стать интересным артистом для публики. А глобально — стать культовым артистом. Я не хочу быть той, у кого есть одна известная песня, или пять. Мне хочется вырасти в крупного артиста, в такую глыбу, понимаете. И от этого зависят мои шаги. Поверьте мне, я могла бы и раньше стать известной, и делать вещи какие-то более предсказуемые. Я выстраиваю свой путь, исходя из того, чтобы это было надолго и мощно.

Т.: Какие персонажи за последнее время — не музыканты — прежде всего персонажи, больше запомнились?

Н.: Чуть раньше это был Иван Дорн. Это прям персонаж со своей аутентичной музыкой. Я понимаю, Джамирокуай (Jamiroquai) мог быть его вдохновителем. Ведь они тоже в своем роде уникальны. Можно вспомнить Марка Ронсона, с его “Uptown funk” и Бруно Марс — он вернул фанк в популярную музыку. В нашей стране мне очень интересна и симпатична Манижа (Manizha). Мне нравится что она делает — она герой, скажем так. Ну, Моргенштерн. Раньше Элджей был таким фриком. «Мумий Тролль» — Илья Лагутенко был очень притягательным. Агузарова… Это такие люди, которые остаются во времени, которые помимо своей музыки, несли еще и свои странности, свою философию.

Т.: Помогает ли актерский опыт в поисках и создании своего героя?

Н.: Не сказала бы. Я все же живу в своем мире, в своем космосе. Музыка позволяет мне реализовывать фантазии. Ванна (в клипе на песню «Подуть») тоже была моей задумкой, и я ее реализовала. Можете мне поверить, мне было гораздо веселее не в «Мерседесе», не в «Бентли» ехать по Москве. И я совсем не предавала значения тому, что была голая, мне было на это плевать. Когда мы начали снимать, мне сказали, может ты будешь без халата. Я — ну давайте. У меня был другой фан — то, что еду в ванне и с пафосным выражением лица. И я абсолютно кайфовала от этой езды.

Т.: А в театре?

Н.: А в театре можно реализовать совершенно другое. Сложно, после моих клипов, представить, что я играю Ольгу Ларину — девочку, которую переполняет любовь, и она в восторге от чувства, которое ее одолело. Там другая Наташа может себя высказать.

Т.: Как Вы попали на сцену — театральную, и киносцену?

Н.: Я всегда аккуратна в ответах на такие вопросы. Потому, что в актерство меня просто занесло. Внезапно для меня. Я существую рядом с людьми, которые с детства мечтали стать актерами, а я с детства мечтала стать певицей. А актрисой я стала только потому, что мне стали предлагать участвовать в кино. Я поняла — не хочу это делать как непрофессионал. Так получилось, что предложили роль в кино, да и в институт надо поступать, а тут — ГИТИС. Так и получилось, что меня занесло. 

Т.: А есть понимание своего персонажа, принятие?

Н.: Недавно пересмотрела клип «Снимай штаны», как зритель. Я понимаю, что я говорю, мне это все близко, но как зритель я себе не поверила. То есть, я увидела в белой футболке девчонку. И я увидела, что это, наверное, москвичка. Наверное, в жизни ее так сильно не било. Наверное, из нормальной семьи — не похоже, что она росла в детдоме, и у нее не было денег на пропитание. Я понимаю, что я бы сама не купилась на такого персонажа.

Т.: На какой сцене выступать легче, на эстрадной, как музыканту, на театральной, или на киносцене?

Н.: Это все очень разное. Что происходит в театре? Ты выходишь на сцену — у меня нет моноспектаклей — с партнером. А это уже ощущение защищенности, ты всегда можешь за него зацепиться. Ты работаешь спектакль, и у тебя нет прямой отдачи от зрителя. Он может хлопать, смеяться, но пока он тебе еще ничего не отдает. Отдаешь ты. Накачиваешь зал энергией, и в самом конце тебе это возвращается аплодисментами, зал встает. Это очень сильный момент — прям до мурашек. Когда ты видишь тысячный зал, который с тобой что-то пережил, и ты видишь в глаза слезы — это очень сильное впечатление.

Т.: Где современный артист чувствует себя комфортнее: в онлайне или оффлайне?

Н.: Это очень индивидуально. Есть те для которых выход из квартиры — выход из зоны комфорта. Мне нравилась ситуация с карантином, когда мы записывали песни дома. Мы получили свою долю успеха и отзывов. Это очень индивидуально. Я знаю артистов, которым не нравится процесс записи на студии, а мне — очень нравится. Мне сложно представить артиста, который не скучает по живым выступлениям, контакта со зрителем. Спрашивается, зачем тогда ты, вообще, пошел в артисты? А они могут ответить: а нам нравится сидеть дома и музыку писать —  с гитаркой в студии. А выступление — стресс.

Т.: Как вы пережили карантин?

Н.: Я дикий непоседа, и не домашний человек. Нет, я очень люблю свой дом, у всегда порядок, чисто, уютно. Но. Я не могу сидеть в нем долго. У меня есть постоянно какие-то дела, мне куда-то нужно ехать. И когда театр закрылся, и мне предстоит сидеть дома  — это, конечно, не про меня. Я попросила чтобы мне сделали пропуск, чтобы я могла ездить по Москве, и мы продолжили писать альбом. В этот период мы придумали одну штуку — писать альбом онлайн. Мы не делали прямых эфиров. Мы придумывали песню, и тут же играли живьем. Потом монтировали все отснятое за день и делали небольшой ролик — все это есть в интернете.

Т.: И не боялись?

Н.: Я нашла себя в этом, мне все нравилось, а потом мы заболели. Прямо в первую волну. И вот тут мы сели по домам. Я у себя, Саша — у себя, за городом. И хорошо, что на нас это закончилось. Меня заразили, я заразила Сашу. Он живет за городом, и у него там студия, и он никуда не выходит. Две недели мы переболели, я приняла факт, что нам можно и нужно посидеть дома — выходили с карантина мы, когда и все — когда были послабления. А дома я писала тексты. И, знаете, рисовала картинки по номерам, раскрашивала. Я могла по пять часов сидеть, рисовать, в ожидании того, что я это скоро закончу. Потом все возобновилось, Саша выздоровел, и мы продолжили писать альбом.

Т.: Кстати об ограничениях. Вам сильно ударило по новогоднему настроению то, что на праздники вернули ограничения для кафе и ресторанов? 

Н.: Нет. Можно, конечно, поддаться эмоциям и расстроиться, но ничего не поменяется. А я против неконструктивного такого эмоционального фона. Закрыли и закрыли. Исхожу из ситуации, которая дана. Если говорить об ограничениях — чтобы власти не предприняли, всегда найдутся люди, которые скажут, что все это неправильно. Если бы они не закрыли, кричали бы «Какого черта не закрыли! Вы о нас не думаете». Закрыли. Кричат: «Какого черта закрыли! Мы праздновать хотим!». Я сама была организатором, знаю, что такое руководить 10-50 людьми, но не знаю, как миллионами. Я умножаю свои проблемы организатора, когда это было 10 человек. Буду отмечать у родителей или у друзей.

Т.: Техно или джаз?

Н.: Конечно, джаз. Техно — весело, но я не могу долго его слушать. Можно мне попасть в настроение я могу танцевать под него, но не долго слушать. В джазе я могу узнать исполнителя, оценить качество музыки. В техно для меня все на один лад.

Т.: Душевность или динамика?

Н.: Душевность. По этой причине мне не надоедают новогодние комедии, которые показывают по ТВ. В них я утопаю как в сказке. С музыкой то же самое. Если я хочу почувствовать качественную душевную музыку — скорее всего, она из прошлого. К ней есть доверие как к классике. Те же самые «Битлз». Если хочу чего-нибудь душевного, я обращаюсь к прошлому. Но если я хочу современного — простая душевная песня меня не зацепит, покажется вторичной. Этот исполнитель не имеет моего доверия к себе, чтобы я сопереживала ее каким-то душевным мукам.                       

Т.: Какая публика наиболее отзывчивая: театральная или та, что слушает вас как музыканта?

Н.: Сложно сказать. Потому что, я играю в театре федерального значения: с красными коврами, с гербом над сценой. Аудитория моего театра — 40+, и 40 это минимум. Я не работаю в «Гоголь-центре», где все такие яркие, классные. И есть те, кто ходит ко мне на концерты, как к артисту WineSmoke. Сложно сравнить их реакции. Театральная публика — трогательная, взрослая, благодарная, приятная. Но это не тот огонь, который можно ожидать на концерте. Мне, как молодой, больше по душе молодая энергетика.

Т.: Не хотелось выйти на сцену «Гоголь-центра»?

Н.: Хотелось бы. И как раз я вижу себя в театре, где меня не сковывает академизм. Я играю в спектакле, который назван лучшим в мире, и это немного тешит мое самолюбие и сам спектакль мне безумно нравится. Я бы лучше сидела на сцене в ванне — хоть голая, хоть не голая, но делала какие-то безумства, экспериментировала, делала наглые и смелые вещи. Но в моем театре все тихо, спокойненько.  

Т.: Что такое «Коробка»?

Н.: Когда я поняла, что идей на бумаге у меня больше, чем песен. И есть идеи, которые в песнях я не представляю, начала думать через что еще я могу выразить свои мысли. И придумала… пришел образ коробки. Как образ всех наших человеческих ограничений. Я увидела эту коробку, и себя в ней как персонажа. Узнала, можно ли такую коробку построить, мне сказали можно. Начала искать язык, на котором можно высказаться, реквизит, который я хотела бы взять с собой. Когда мы выложили это, мне показалось, что я допустила ошибку. Я не хотела объяснять — чтобы я говорила и у человека рождались свои ассоциации. Но прочиталось не все из того, что я хотела туда вложить. И были отзывы вроде «что за сумасшествие?!». Для меня это арт-послание, я называю это «арт-послание».

Т.: Почему в массовой и популярной культуре такой спрос на «социальную драму»?

Н.: Как-то мой папа, а он из маленького городка Минусинска, рассказывал мне с чего начиналось его утро. И меня это очень поражало. Это у меня утро может начаться, что я соберусь за пять минут, почищу зубы, выйду, махну рукой приедет такси, или пешком куда-нибудь дойду. Ему надо было для начала сходить за водой, никакого холодильника у них, конечно, не было. Его жизнь занимала то, с чем я, вообще не знакома, современный человек. Сейчас все очень упрощено. У нас очень много свободного времени. Чтобы подумать о душе, потерзаться — как сложна и неказиста их жизнь.

Т.: И какие темы наиболее востребованы?

Н.: Человек и его переживания. Как он справляется в современном мире — в этом есть нюанс. У человека много времени, чтобы думать о всякой фигне, если честно. Я согласна с мыслью, что если тебе плохо — иди и займись делом. И тебя переключает. Ты не страдаешь, не думаешь, что мир такой плохой. Раньше людям не надо было это советовать — они так жили. Проблематика ушла в эту сторону — как человеку познать себя, вся эта психоаналитика.

От автора: скоро будет более полная аудио-версия этого интервью. Фразы не вырванные из контекста будут озвучены прекрасным голосом нашей гостьи. И темы, которые в печатную версию просто не поместились: перформансы, альбом каверов, конкурс от «Нового радио» и еще более подробно раскрытые ответы на не самые короткие вопросы.